Поэтому все дела следует вершить, храня ум твёрдым. Но помни: как больно мне, когда надо мной чинят насилие и притеснение, или крадут какую-то мою вещь, или со злым умыслом входят в мой дом, — точно так же, когда я поступаю так с другим, и тот человек страдает, как страдал бы я. Поэтому, изведав боль собственного сердца, так и следует обходиться с другими. Если человек способен жить, питаясь даже прелыми листьями и дикорастущими горькими да вяжущими клубнями, кореньями и плодами, то что за величие — набивать себе живот, губя чужие жизни и притесняя слабых? Должно довольствоваться тем, что достаётся изо дня в день. К чему мучить себя, сравнивая своё положение с положением богача? Человек, порабощённый дурными желаниями, никогда не сможет быть счастлив. Пусть бедняк, вспомнив о тех, кто вовсе голодает, будет счастлив, поев к концу дня зелени да овощей; глядя на бездомных, пусть обретёт покой на рваной циновке, разостланной в ветхой лачуге; а не имея зимой обуви, пусть не корит себя, но, вспомнив о хромом, взглянет на свои крепкие ноги и почтёт себя великим счастливцем. Бездетный да будет счастлив, помыслив о доле отца дурного сына. Ибо всеблагой Господь всё творит лишь ради блага живых существ. Не убиваясь от горя, когда умирает сын, не теряя рассудка, когда сгорает дом, и не малодушествуя, когда гибнет богатство, надо думать так: останься сын жив — быть может, из-за его дурного нрава пришлось бы всю жизнь сносить сердечную боль; уцелей дом — быть может, поселившаяся в нём змея ужалила бы живущих, и им пришлось бы расстаться с жизнью; сохранись богатство — быть может, кто-нибудь из жадности к нему убил бы меня. Поэтому в каком бы положении ни довелось жить, надо, благодаря Господа, проводить время с довольным умом. Да и надолго ли всё это мирское великолепие? Не успеешь оглянуться, как чистое сияние младенчества скрывается, сила и удаль юности спадают, будто воды отлива, а зрелость — трёхдневная забава — кончается, едва начавшись; и когда в раскаянии — „доселе я не прожил жизнь как должно“, или „я причинил боль такому-то“, или „нехорошо я обошёлся с таким-то“ — уходит и старость, то к чему привязанность ради столь краткого срока? К чему выказывать над другими свою силу? Зачем притеснять слабого? Отчего столько рвения в осуждении других? К чему столько сожалений о земных вещах? Но — о чём это я говорил? Забыл!
Да, так вот: не считая ума, ни по каким внешним действиям нельзя судить о добром и злом. Иной с превеликой пышностью справляет Дол-ятру, Рам-лилу или пуджу богини Дурги и щедро кормит нищих и бедняков; но если в сердце его при этом родится гордыня, самость (аханта), то все его старания обратятся в прах и врата ада отворятся для него. От разных побуждений — разные плоды. Одно и то же дело люди делают с разным умонастроением: тело моют все; но мужчины и женщины с нечистым умом, полные скверны, моясь, заглядываются на своё тело и больше думают о том: „Увидев мой золотистый цвет, сколько мужчин и женщин будут пленены, сколько станут молить о встрече со мной!“ С этой-то мыслью они и холят своё тело с особым тщанием. И как плод этого им, без сомнения, отворится одна лишь дверь — дверь ада. Но человек, наделённый истинным знанием, содержа то же тело в чистоте, как храм наслаждения Бога, обретает плод, равный очищению храма Хари. Вместе с тем у людей рассудительных во время омовения к собственному телу рождается своего рода отвращение. Ведь это тело о девяти вратах, что смердит от крови, гноя, испражнений, мочи, пены и прочего, а не омывай его регулярно — становится совсем грязным, мало того — начинает источать сильное зловоние: так к чему же к нему такая привязанность? Если серьёзно поразмыслить об этом, то ум уже никогда не прельстится порождёнными воображением поэтов прелестями женщины — золотистым сиянием кожи, глазами, что, как у лани, тянутся до самых ушей, румяными щеками, устами, алыми, как молодая заря, и тонким станом. Впрочем, в житейском обиходе нет какого-то определённого правила о том, что есть дхарма и что адхарма. Дело, греховное в одном положении, в другом может почитаться добродетельным. В одной из Пуран написано: «Охотник по имени Балака, хоть и убивал живые существа, обрёл небеса, а брахман по имени Каушика, хоть и сказал правду, был вынужден отправиться в ад». Стало быть, от одних лишь внешних действий не может произойти ни доброго, ни худого, и, если ум к ним не причастен, не приходится вкушать и их плода. Ибо именно ум человека и есть причина его рабства. А именно:
Лишь ум есть причина рабства и освобождения человека —
привязанный к объектам чувств, [он ведёт] к рабству; свободный от них — к освобождению.
— Аньяманаска-Гита
Именно ум есть причина рабства и освобождения человека, ибо только когда ум привязан к объектам чувств, он становится причиной рабства, а когда рождается непривязанность (вайрагья) к объектам, наступает освобождение. Шри Шанкарачарья, воплощение Шанкары, сказал:
Что такое рабство? — Влечение (анурага) к объектам чувств.
А что такое освобождение? — Отрешённость от объектов чувств.
— Маниратнамала
Что называется рабством? — Возрастающее влечение ума к наслаждению объектами чувств и зовётся рабством. Что же тогда называется освобождением? — Освобождением зовётся свобода от вожделения к объектам, отрешённость от них. А значит, если сумеешь остаться в стороне от привязанности, то ни в одном деле нет никакого изъяна. Изъян — сама привязанность к желаниям:
Нет изъяна ни в вине, ни в мясе, ни в соитии,
ибо всё это природные наклонности живых существ; но воздержание от них приносит великий плод.
— Ману-Самхита