Так сам собою страх смерти во многом изгладился из души. Но оставаться сидеть вот так, недвижимо, было бы совершенным малодушием. Правда, взобравшись на дерево, можно было бы уберечься от когтей хищных зверей, — но как было мне влезть на дерево? К лазанью по деревьям я был вовсе неспособен. Хоть я и родился в деревне (палиграме), в детстве меня не обучили лазать по деревьям; и всё же я стал пробовать. Рядом ветвь большого горного дерева свисала почти до самой земли. С небольшим усилием я забрался на эту ветвь и медленно, дрожащими руками, держась за неё, добрался до ствола. Едва оказавшись там, я увидел невиданное дотоле, поразительное дупло. Дупло это было столь необычайно, какого никто никогда не видел и о каком не слыхал. Там, где обрывалась эта ветвь, прямо рядом с нею, внутри ствола, была глубокая полость. Приглядевшись с особым тщанием, я ясно увидел, что дупло внутри наполнено землёй и места в нём ровно столько, чтобы один человек мог удобно сидеть и вставать. Собравшись с духом, я медленно забрался в дупло и, не видя причины для страха, уселся внутри, а раскрыв зонт, прикрыл им устье дупла. После этого, несколько успокоившись, я возблагодарил Всевышнего Отца, Владыку вселенной, эту обитель безмерного милосердия, и, смежив вежды, принялся творить свою ишта-мантру. Сколько ни проходило времени, тёмная ночь (Каларатри), казалось, вовсе не желала уходить. Спустя долгое время показались приметы рассвета; дикие петухи и одна-две иные птицы возвестили пробуждение. Сердце моё расцвело, и, подумав, что уцелел в этом странствии, я стал в душе благодарить Бога. От бессонной ночи и от страха смерти я был сильно измучен. И вот теперь, успокоившись и ощутив на теле мягкое, прохладное дуновение предрассветного ветерка, я поддался неодолимой дремоте. Так, сидя, прислонившись к дереву, я и уснул.
Когда сон мой прервался, я увидел, что лес засиял солнечными лучами. Изумившись, я сложил зонт и, робея, поднял голову, — и увидел, что прямо под тем самым деревом, на котором я сидел, расположился человек, разведший огонь в сухой листве. Откуда так внезапно, на исходе ночи, в столь глухом лесу взялся человек? Уж не терпит ли и он бедствие, как я? Где он был всё это время? Гадая на всякий лад, я никак не мог этого разгадать. В согласии с этими думами мелькнуло раз в уме и представление о духах и призраках. Но наконец, помянув имя Дурги и собравшись с духом, я выбрался из дупла, спустился по той же первой ветви и встал перед ним. Однако, даже увидев, как я столь внезапно слезаю с дерева, он не испугался, не поразился и не удивился. Он даже не поднял лица, чтобы взглянуть на меня. Я увидел, что, склонив голову и погрузившись в своё занятие, он растирает ганджу. Кроме набедренной повязки (каупины), на нём не было никакой одежды. Подле него лежали большие щипцы и чиллум (глиняная трубка) с длинным чубуком. Увидев всё это, я принял его за отрёкшегося от дома санньяси. Но чтобы в такой горной глуши был ашрам санньяси — этого я ни от кого никогда не слыхал. Как бы то ни было, набравшись некоторой смелости, я так и не решился ни о чём его спросить — лишь подошёл и сел рядом. Когда ганджа была готова, он набил ею чиллум и, поднеся огонь, чинно затянулся, а затем протянул чиллум и мне. Хотя я и не был приучен курить ганджу, всё же, робея, я взял чиллум, сделал одну-две затяжки и вернул ему. Он снова затянулся и сбросил огонь наземь. После этого, подняв с земли щипцы, он встал и, знаком руки повелев мне следовать за ним, тронулся в путь. Как заворожённый, я тоже пошёл за ним следом. Идя за ним, я размышлял: куда я иду? Кто этот человек? Что у него на уме? По какой причине он ни о чём меня не спросил, ничего не выведал, не осведомился, кто я, а лишь молча велел идти за ним следом!
На миг мне вспомнился капалик из «Капала-кундалы» Банкима Бабу. В тот же миг сердце моё заколотилось. И всё же, уповая на стопы Кали — Той, что отвращает Время (кала-варини) и чей облик темен, как само Время (кала-варна), — я продолжал идти вместе с ним. Он же, не обращая внимания на кусты, лианы, шипы и прочее, шёл, точно демон. От хмеля ганджи в глазах у меня заплясали искры, подобные цветкам горчицы; когда же шипы стыдливой мимозы (ладжвати) вонзились мне в ноги и изранили их, потекла кровь. И всё же, терпя, сколько было сил, всякую муку, я ничего не упустил, лишь бы поспевать за ним. Излишне и говорить, что к тому времени уже наступило утро.